Мой север

Мой север

Каждый раз, когда я начинала какой-нибудь новый этап в  жизни, меня поглощала выбранная роль. Неважно, что это было, — работа или семья.

Сейчас я чувствую, что оказалась в тупике. Кто я: жена, мать или личность со своим набором ценностей и понятий о счастье? Похоже, кто-то проделал в моем рюкзаке жизни дыру, и вся самость рассыпалась по дороге.

Однажды проснувшись утром, я вдруг поняла, что больше так не могу. И не хочу.  Для чего я живу? Зачем пришла в этот мир? Вставать утром, уходить в офис, вкалывать там до позднего вечера, чтобы, вернувшись домой, снова лечь спать? И так до выходных. А в выходные ещё хотелось встретиться с друзьями. Правда, сил на это хватало не всегда. Тогда я садилась в электричку и ехала к родителям за город, за подзарядкой. Только там я набиралась сил и энергии, чтобы снова и снова отдавать её на работе, кормя корпоративного монстра. Дом же родителей был моим местом силы.

Мне было 29 лет.

Осознав свое одиночество и что трачу свои силы впустую, я уволилась. У меня за пазухой была небольшая финансовая подушка, которую вполне хватало на поддержание боевого духа.

Уволилась, чтобы устраивать свою личную жизнь.

Когда же акценты сместились, я встретила мужчину, и сразу поняла, что это мой будущий муж. Его окружала магия самурайских традиций, и я влюбилась. Поехав с ним на учебные сборы школы каратэ, я уже знала, что жду ребенка. Так началась непростая, полная споров, выяснения отношений по-итальянски, но при этом — нежности и любви, —  моя семейная жизнь.

Мне было 30, когда мы расписались в ЗАГСе. Это случилось 14 февраля, накануне моего дня рождения. Так я сделала сама себе подарок: подарила мужа, а заодно и ребенка, который родится уже в апреле.

Прошло девять лет. Мы стали лучше понимать друг друга. Но по прежнему бурно выясняли отношения, — непросто быть женой самурая.

И за это время у нас родился второй ребенок.

В 39 я поняла, что и эта роль, роль жены и матери, меня поглотила. А я та, другая, спряталась глубоко внутри и ждала удобного момента, чтобы выйти наружу.

Все говорят про семилетние циклы, у меня же он девятилетний: работа сразу после института, потом семья.  И каждый раз, ныряя в определенную роль, я захлебывалась, периодически выныривая, чтобы схватить глоток воздуха, и заныривала опять.

Откуда это во мне? Может, такая способность была генетически предопределена?

Я плохо помню бабушку. Так, только какие-то отрывочные зарисовки-сценки. Вот она сидит у окна, глядя на улицу, встречая нас с мамой. Вот печет шанежки, аромат которых сводит с ума… Я хватаю с противня еще горячую, перекидываю в ладонях, остужая.

Или вот она сидит на высоком табурете за столом и привычным жестом давит пробегающего таракана… Их была тьма, они были всюду. Для нас, приезжих гостей с большой земли, подобное было чем-то мерзким. Но для них, в барачном деревянном доме, с туалетом- «дыркой», черная живность была привычной, как домашние питомцы.

Бабушка была неразговорчива и почти всегда сурова. Я её очень боялась,  но все равно любила наши с мамой «северные» поездки.

Уже много позже, став взрослее, слушая и впитывая мамины рассказы, я поняла, что на бабушке просто была печать тяжелой жизни, она настолько обросла защитной бронёй, где нежности и проявлениям радостных чувств просто не было места.

Эвакуация во время войны на север с двумя детьми, необходимость прокормить их, для чего пришлось освоить «мужскую» профессию сварщицы. Муж погибает на войне, и она понимает, что возврата назад нет… Вернуться в отцовский дом не позволяет гордость. Потом  рождаются еще трое детей.

Пятеро детей, без мужа, север, барачный дом с печкой, для которой нужно запастись дровами, еды практически нет. Любой бы оброс бронёй.

Выживая и работая с утра до ночи ради детей, она не могла дать им то, в чем они нуждались больше всего… Мама, впитав с материнским молоком всю эту силу выживания и отсутствия материнской нежности, в 18 лет принимает кощунственное по мнению бабушки решение уехать учиться в Ленинград. И уезжает, дав себе клятву, что её дети будут жить и учиться в Ленинграде, никогда не будут голодать и ни в чем нуждаться, в том числе и в материнской любви.

Так и случилось.

Правда, мы с сестрой так же редко ее видели, ведь чтобы осуществить задуманное, она работала. Нет, не так. Она ЖИЛА работой, это был её третий ребенок, которого она холила и лелеяла… И мы к нему сильно ревновали…

Способность думать в первую очередь о других она пронесет через всю свою жизнь.

Иногда мне снится тундра, бегущие по ней олени, и солнце, «висящее» в ночном небе желтым диском. Не зря говорят, что если один раз попадешь в тундру, она тебя больше не отпустит.

Помните:

Увезу тебя я в тундру,
И тогда поймешь ты вдруг,
Почему к себе так манит,
Так зовет Полярный круг.
Ничего, что здесь метели,
Не беда, что холода,
Если ты полюбишь Север,
Не разлюбишь никогда.

Как же мне хочется включить кнопку возврата на машине времени... И оказаться в доме тёти, другой бабушкиной дочери: аромат и тепло печки, самовар на столе, игра в «подкидного» с дядей в паре… Мы с ним всегда выигрывали, и он называл меня «мой маленький напарник». Он каждое лето приберегал для нас моченую морошку, в тайне от тети, набивал ею пластиковую бутылку, зная, что мы приедем зимой.

И вот, бывало, выходишь на крыльцо в морозный вечер, после таких посиделок в уютной кухне, и тепло вырывается паровым облаком вслед. Снег хрустел и искрился, когда мы возвращались из гостей в дом бабушки, где всегда останавливались.  

Или ещё раз ощутить вкус морошки со сметаной, которой меня угощала старая ненка, когда мы были в гостях у маминой подруги…

Мама никогда не забывала свой север, он ей тоже снился, я знаю. Но бабушка умерла, и мы перестали ездить туда.

Эта любовь к заснеженным далям и бескрайней тундре у меня в крови. Как и способность окунаться с головой в то, что делаешь. И теперь я понимаю, откуда у меня это желание жить ради детей. Но я хочу прервать эту генетическую нить жертвования собой.  

И закончив свой очередной девятилетний цикл, я понимаю, что должна выбрать. Я выбираю себя. Нельзя ни в ком растворяться, это растрачивает внутренний ресурс настолько, что нет сил для развития и движения вперед.

Я поняла, что мне не нравится такой жизненный дайвинг, — я предпочитаю плавать брассом. Ведь счастье всегда идет изнутри, а не снаружи.